Как наземная операция США в Иране может изменить нефтяной рынок. Разбор
Главное в материале:
- Если США начнут наземную операцию в Иране, конфликт перейдет из военной в ресурсно-инфраструктурную плоскость
- Контроль над ураном может рассматриваться как условие для давления на нефтяной экспорт и логистику
- В случае захвата Харка и прибрежной инфраструктуры Ормуза США получат новую возможность влиять на мировые поставки энергоресурсов
- Правила игры на рынке изменятся вместе с механизмом ценообразования. Россия от этого выиграет краткосрочно, но столкнется с ростом системной неопределенности
Начало наземной операции США в Иране ознаменует окончательный переход к борьбе за контроль над ресурсами и логистикой. Это будет уже не просто конфликт вокруг ядерной программы и «смены режима» в Тегеране: речь пойдет о попытке завладеть ключевыми ресурсами — ураном и нефтью. Но не только. В более широком смысле Вашингтон, вероятно, рассматривает возможность военным путем перехватить управление поставками сырья. Если этот сценарий реализуется, изменится сама логика глобальных потоков капитала и энергии, а также схемы формирования рисков. Это затронет правила игры для всех экспортеров, включая Россию. Подробности — в материале «Известий».
Не ради режима, а ради актива
Если ранее политика США в отношении Ирана строилась вокруг сдерживания или попыток смены режима, то в случае перехода к наземной операции ключевой задачей станет контроль над стратегическими активами. В пользу этой версии говорят факты из статей Bloomberg и The Wall Street Journal — по их данным, президент Дональд Трамп раздумывает над силовым захватом порядка 450 кг иранского урана. Источники считают, что это сложная и рискованная задача, выполнение которой может задержать американские войска в стране.
До того как Израиль и США нанесли серию авиаударов по Ирану в июне прошлого года, считалось, что в стране есть более 400 кг урана, обогащенного до 60%. При дальнейшем обогащении его можно было бы использовать для создания ядерных зарядов. Примерно половина этого объема, вероятно, хранится в туннельном комплексе в Исфахане. Часть запасов, предположительно, осталась в Натанзе. Также, по оценкам, Тегеран располагает 8 т урана, обогащенного до более низких уровней.
Где Иран хранит уран, судя по всему, никто точно не знает. После прошлогодней атаки республика не информировала МАГАТЭ о местонахождении высокообогащенного урана и не позволила инспекторам вернуться на подвергшиеся бомбардировке объекты. Все три иранских завода по обогащению урана, о которых было известно, — два в Натанзе и один в Фордо — были разрушены или сильно повреждены.
Захват урана в данном контексте — не только вопрос нераспространения ядерного оружия. Это попытка снять с рынка самый опасный долгосрочный геополитический «опцион» — риск того, что Иран сохранит возможность быстро вернуться к ядерной эскалации. Лишив Исламскую Республику такого рычага, у США появятся новые способы давления: Вашингтон может взять под контроль экспорт нефти и логистику без неприемлемых рисков, то есть контроль над ураном в этой конструкции — условие для управления сырьевыми потоками.
Трамп уже пригрозил захватить стратегически важный остров Харк в Персидском заливе. Через него проходит примерно 90% поставок иранской нефти. В марте американцы нанесли удары по территории острова, однако нефтяная инфраструктура затронута не была, что показательно, — установление над ней контроля гораздо эффективнее, чем ее уничтожение. Это бы дало новый инструмент для давления, поскольку иранская экономика, и так пострадавшая из-за многолетних санкций, сильно зависит от нефтяных доходов.
В теории, захватив Харк, можно было бы заставить Тегеран открыть Ормузский пролив для всех судов, а не для «избранных», как сейчас. Однако добраться до острова не так просто, как утверждает Трамп. Харк находится в 30 км от материковой части страны, на севере Персидского залива. Это значит, что любые суда, перевозящие войска, боеприпасы и другие военные грузы, должны будут пройти через Ормузский пролив, где они могут стать мишенью для ракет и беспилотников, а также ударных катеров. Даже если корабли останутся за пределами залива, а сухопутные войска будут перебрасывать по воздуху, авиация будет тоже уязвима для атак. Иран также может применить тактику «выжженной земли», разрушив собственную нефтяную инфраструктуру и взлетно-посадочную полосу в Харке, чтобы предотвратить захват территории. Кроме того, взятие и удержание острова потребовало бы долгосрочного пребывания там американских военных, что рискованно и чревато ответными действиями: скорее всего, Иран усилит удары по энергетической инфраструктуре Ближнего Востока. Вторжение также может побудить поддерживаемых Ираном боевиков-хуситов атаковать суда в Красном море, которое Саудовская Аравия использует в качестве альтернативного маршрута для экспорта нефти. Всё это еще больше взбудоражит рынки нефти и газа. Более высокие цены на энергоносители могут разогнать мировую инфляцию. И у США не получится остаться в стороне — цены на бензин в стране уже растут, а доступность топлива станет ключевым вопросом на промежуточных выборах в конгресс в конце года. Например, в Калифорнии, где рынок топлива наиболее чувствителен к сбоям поставок, цены уже приближаются к $6 за галлон. Это связано во многом с тем, что штат частично зависит от внешних поставок и имеет ограниченные перерабатывающие мощности. Chevron уже предупредила, что Калифорнии грозит топливный кризис, если война с Ираном не прекратится.
В Иране несколько терминалов для экспорта нефти. Самый крупный расположен на острове Харк. Нефть доставляется с месторождений по подводным трубам. Там она хранится перед погрузкой на танкеры. Местные резервуары могут вместить до 30 млн баррелей, а в среднем через Харк в сутки проходит около 1,5 млн баррелей. Это больше, чем производят некоторые страны ОПЕК. Большая часть этой нефти идет в Китай. Прекращение экспорта нефти через Харк отразится на мировом рынке, где цены уже превысили $100 за баррель.
В Иране есть еще терминал Джаск, расположенный на берегу Оманского залива. Его построили, чтобы сократить зависимость страны от Ормуза, однако поставки через него шли нечасто. По данным Bloomberg, с момента официального открытия в 2021 году он загрузил всего пять танкеров. Мощность Джаска ограничена 1 млн баррелей в сутки. При этом The Wall Street Journal пишет, что после атаки на Харк в марте Иран задействует Джаск более активно.
Всего на долю Ирана приходится около 3% мировой добычи нефти.
Уничтожение Харка, которым также грозил Трамп, было бы менее дальновидно, чем захват острова. Помимо получения нового рычага давления США могли бы контролировать предложение на рынке нефти — объем поставок и их направление. Но для этого только Харка недостаточно: нефть, загруженная на этом терминале, может покинуть регион только через Ормузский пролив. Поэтому Вашингтону придется установить контроль над этим логистическим коридором, через который проходит пятая часть мировой морской торговли нефтью и СПГ. Потенциально это возможно при установлении контроля над прибрежной инфраструктурой в ходе наземной операции.
Получается, что новая война на Ближнем Востоке уже не вписываются в схему «смена режима — стабилизация — уход». Речь идет о том, чтобы захватить критические ресурсы, удерживать экспортные каналы и диктовать условия доступа. Конфликт явно становится ресурсно-инфраструктурным. Главными ставками в нем становятся необходимая рынку энергия и возможность использовать рычаги контроля в качестве козырей за переговорным столом.
Кто контролирует маршрут, тот диктует цены
Если США удастся установить контроль над Харком и Ормузом, то изменится вся механика нефтяного рынка. Сейчас при всей политизированности рынок всё же придерживается классической логики: цена формируется через баланс спроса и предложения, а геополитика выступает как надбавка за риск. Конфликты могли влиять на объемы добычи, маршруты и цену, но не ставили под вопрос сам факт доставки. Ситуация, сложившаяся к концу марта, уже частично изменила этот принцип. Нефть по-прежнему добывается и формально остается доступной, однако сокращение трафика через Ормузский пролив и рост страховых ставок приводят к нарушениям гарантий поставки. Эти риски становятся самостоятельным фактором ценообразования.
То есть система еще функционирует, но в урезанном режиме. Принципиально иная ситуация возникнет в случае прямого влияния США на ключевые узлы. В этом сценарии речь идет уже не о корректировке, а о перераспределении власти над потоком — доставка нефти станет управляемой. Рынок окажется зависим не только от фундаментальных факторов, но и от решений стороны, контролирующей инфраструктуру и маршрут. Такой контроль неизбежно повлияет на поставки энергоресурсов из всех стран Персидского залива и скажется как на европейских, так и на азиатских рынках, которые в значительной степени от них зависят. Для этих регионов вопрос энергоснабжения перестает быть исключительно коммерческим и переходит в политическую плоскость.
Нефть превращается в ресурс с различным уровнем доступности, и это формирует новую структуру цены, где к базовой стоимости ресурса прибавляется премия за доступ. В данном сценарии нефть станет устойчиво волатильной: если в прежней модели ценовые всплески были событийными, то в новой колебания станут частью постоянного режима, поскольку рынок будет закладывать устойчивую надбавку за риск — поток может быть в любое время ограничен, прерван или перенаправлен. В результате рынок получает не стабильность, а новую форму нестабильности — управляемой, но перманентной.
Что это означает для России
Для России наземная операция США в Иране будет иметь двойственный эффект. С одной стороны, рост цен на нефть на краткосрочном горизонте улучшает экспортные показатели и усиливает бюджетные поступления. Когда нефть уходит выше $100, а рынок начинает обсуждать уровни $120–150 как реалистичный диапазон, страны-экспортеры получают дополнительные доходы без прироста физических поставок. Financial Times подсчитала, что Москва зарабатывает до $150 млн в день в качестве допдоходов за счет налогов на продажу нефти. По итогам марта сумма этих поступлений может составить от $3,3 млрд до $4,9 млрд.
С другой стороны, если Вашингтон действительно переводит ближневосточный конфликт в логику прямого контроля над потоками, то выигрывает не только тот, у кого есть баррели, но и тот, кто способен обеспечить транспортный коридор. Напрямую ситуация в Ормузском проливе не влияет на экспортные маршруты России, однако косвенная зависимость остается высокой, поскольку любые сбои в этом коридоре напрямую отражаются на глобальных ценах. В результате российская нефть продается по цене, которая формируется в том числе условиями поставок в Персидском заливе.
Контроль США над Ормузом повысит общий уровень политизации энергетической торговли и логистической нервозности. Это создает ситуацию, в которой даже альтернативные поставщики оказываются вовлечены в систему повышенного риска, а рост цен сопровождается снижением предсказуемости рынка. Для бюджета это означает более высокие доходы в моменте, но падение их устойчивости в среднесрочной перспективе из-за увеличения зависимости от внешних факторов. Для компаний это усложнение контрактных условий, удорожание страхования и необходимость закладывать дополнительные риски в логистику.
Поэтому начавшуюся наземную операцию США в Иране имеет смысл описывать не как очередную войну на Ближнем Востоке, а как символ окончательного отхода мировой экономики от принципов традиционного рыночного обмена ценностями. Ресурсы отныне не просто добываются, страхуются и продаются. Их экспроприируют, удерживают и перераспределяют силой. А в такой модели главный вопрос уже не в том, кто победит на карте, а в том, кто способен менять правила игры.
